Сайрон: Осколки всевластия

Объявление

Дата: 6543 год










  • — У нас появился второй администратор Данте

    Упрощенный прием. Весь февраль-март упрощенный прием для людей, магов, правителей и искателей приключений

    — Последний этап большой игры уже начался. Не пропустите!

    Ведется набор в квесты


  • Создатель
    Глав.Админ, занимается приемом анкет, следит за порядком на форуме. Связь: скайп- live:jvech11111

    Арнаэр зу Валлард
    Проверка анкет. Выдача кредитов, работа с магазином, помощь с фотошопом Связь: скайп - live:m.vladislaw7_1,

    Данте
    Администратор Связь: ЛС


    С

  • Dragon Age: the ever after

    Король Лев. Начало ВЕДЬМАК: Тень Предназначения
    Айлей Code Geass
    Fables of Ainhoa

    Магистр дьявольского культа


Добро пожаловать на Сайрон. Форум, посвященный фентези-тематике, мир, в котором Вы можете воплотить все свои желания и мечты.....
Система игры: эпизодическая
Мастеринг: смешанный
Рейтинг игры: 18+

ГРУППА В ВК


Голосуйте за любимый форум, оставляйте отзывы - и получайте награду!


Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Сайрон: Осколки всевластия » Незавершенные эпизоды » Только полночь чёрной кошкой притаилась за спиной


Только полночь чёрной кошкой притаилась за спиной

Сообщений 1 страница 20 из 20

1

Переписка Таумиэля Чудотворца и патриарха рода Бернин столь же объёмиста, сколь пустословна, поэтому избранное из избранного.

"Вы отрастили харизму пышнее бюста моей дочери и до сих пор дивитесь побочным эффектам?" - Л. Бернин, тринадцать лет назад, безуспешная лесть.
"Не торгую душой, но продам родную дочь, если вы не шутите" - Л. Бернин, девять лет назад, безуспешный подкуп.
"Это были риторические фигуры" - Л. Бернин, совсем недавно.
"Верю и  не сомневаюсь, не берите в голову, берите в оборот" - Таумиэль, позавчера.


http://s7.uploads.ru/TrlsJ.jpg

Вертикали в этом городе доминируют надо всем. Невежественные путешественники задирают головы, восхищаясь одинаково самостройными гроздьями балконов и пронзающими небо древними шпилями. 
Внизу под городом - ещё один город. Чем глубже под землю, тем острее приправы для тайн.
http://s8.uploads.ru/wMOIu.jpg
Кисани Бернин спускается в свои владения, стены дышат земляной сыростью, огни дрожат и удлиняют тени, а ещё она снова привела сюда кого-то за руку, обещая многое и держа в уме ещё больше.
Одна из теней стелется за нею по пятам, не соблюдая естественных законов. Узнав о Кисе из писем её родителя, перемножив двойки на двойки, поделив нули на нули и погоняя шестёрки шестёрками, Таумиэль посмотрел на неё среди городских улиц и, завороженный увиденным, последовал в недра без приглашения.
Потому что домом это место могли бы назвать только сколопендры, нетопыри, скарабеи.

Участники: Кисани Бернин, Таумиэль. Место: Маршара. Время: шесть лет назад. Возможность участия третьих лиц: а оно вам надо?

+1

2

Один не слишком разумный поэт сказал, что всё начинается с любви. Киса была с этим утверждением решительно не согласна. Всё начинается со скуки. Она – это липкое сонное чувство, вязнущее на самом твоём естестве, толкала людей на поиски развлечений, впечатлений и забав во все времена. Скука и жажда наживы, вступая в тандем, гнали людей к новым континентам, под стены вражеских крепостей, манили покорять горные хребты и женщин. Скука – даже само слово звучит вязко и лениво. Губы тянутся в трубочку, растягивая средний звук, как вязкую золотистую каплю мёда. Однако, этот мёд абсолютно безвкусен и вряд ли порадует любителя сластей. Не радовал он и Кису.

   Девушка валялась, потягиваясь как кошка, на нагретой ступеньке полузаброшенной башни из белой гладкой кости, водила пальцем по чуть шершавой ступеньке и отчаянно скучала. Заходящее солнце облизывало прохладную кожу плеч, ласковыми пальцами перебирало чёрные подобранные гребнем волосы и оставляло причудливые пятна солнечных зайчиков на вечно молодом лице. Мысль о том, что, не будь у неё волшебного кольца, ей пришлось бы целую вечность провести в ночи и сумерках слегка покоробила Кису, но не задержалась в голове, прочно занятой скукой и ленью, надолго. Девушка загребла пальчиками горсть песка и медленно высыпала обратно, глядя как сыплются подствеченные золотом крупинки. Цирк собирался покинуть город послезавтра – они уже дали здесь три представления, довольно успешных, но плавящая кости жара, струящийся по коже пот и насекомые, хищными ордами атакующими их стоянку по ночам, довели всех, включая алчного конферансье. Девочки-танцовщицы жаловались, что блёстки на их костюмах сморщились и оплыли от жары, Марта постоянно потела так сильно, что можно было набрать целый бассейн, а несчастные пудели в клетках поднимали умные кудрявые головки и начинали подвывать только к сумеркам.

   Киса тоже старательно изображала страдалицу; поминутно требовала холодной воды, кубики льда с ягодкой внутри, починить веер, который не был ей, по понятным причинам, необходим, но просто нравился, потому что красивый. Большую часть свободного времени она не проводила, как обычно, в репетициях, а бродила по городу. Ей, привыкшей к бескрайним дорожным просторам и разряжённым постройкам родной империи, нравилось ходить по извилистым улочкам и смотреть на иглы башен, царапающих иглами-шпилями бархатную грудь разгорячённого неба. Кисэ нравилось спускаться в катакомбы, столь же причудливые, как и всё, возвышающееся над ними. Мрачные сырые переплетенья коридоров подходили к самой сути её существа. Залы с мраморными колоннами в коричнево-железистых потёках. Зал с полуразрушенной статуей, у которой голова словно была сбита одним уверенным ударом. Просто мрачные переходы и галереи. И, конечно, тот зал, который Киса полюбила с первого взгляда.
 
   Не зная истинного назначения этого помещения, вампирша предположила, что некогда здесь были чьи-то богатые купальни. Над ними как раз располагался старинный особняк, занятый сейчас городской палатой купцов, так что, возможно, первый хозяин этого места был не дурак после истомлённого солнцем и трудами дня погрузиться в прохладный бассейн. А потом в другой. Всего их в длинном зале, вымощенном посеревшей от времени и близости к воде синей плиткой, было три. Один был больше чем наполовину заполнен на удивление прозрачной холодной водой (Кисани, не сведущая в инженерном деле, решила, что куда-то в него подведён залегающий глубоко под бесплодной землёй источник), второй и третий пустовали. Вдоль стен помещались мраморные лавки и треснувшие под напором рвущихся на волю корней кадки с растениями, теперь местами засохшими, а местами пошедшими в рост и достающими до самого потолка. Иногда Киса просто плескалась здесь, проводя долгие ночные часы лёжа на спине и слушая, как мерно вздыхает сверху уснувший город, а иногда приносила сюда закуски и играла с ними ночи напролёт как злая, но очень милая кошечка.

  Решив, что проскучала на солнце достаточно, Киса уселась прямо, сладко потянулась и, поправив складки на юбке, встала со ступеньки и побрела в перекрестье переулков. Ей захотелось развеяться, а делать это вампиры могут не самым большим количеством способов. Киса выбрала самый очевидный – решила полакомиться. Она на удивление даже примерно представляла кем. В районе рынка ей приглянулся, судя по наряду и походке, караван-паша. Взрослый, меднокожий и громадный по меркам миниатюрной вампирши, он напоминал ей статую какого-нибудь завоевателя в центре какой-нибудь городской площади. Не сладко-приторный мальчик, торгующий фруктами, не женщина, маринующаяся под слоями покрывал, нет, нет и нет. Сегодня хотелось выдержанной чужой силы.

   Она нашла его в чайной возле рынка. Женщинам туда входить не позволялось, но, на счастье Кисэ, караванщик сидел у окна. Она глянула на него так голодно и маняще, что рука, нёсшая ко рту крошечную пиалу, замерла на полдороге. Неловко извиняясь, но залихватски покрякивая, мужчина выбрался из дружеской компании, и вот он уже, с обнявшей его за руку вампиршей, уходит в ночь.

   Киса не знала его наречия, но всё равно шептала дежурный набор милых глупостей про «красивого-любимого», прижималась и охотно рассыпала многообещающие улыбки и взгляды. То, рассмеявшись, толкнёт крутым бедром под белой тканью платья, то выдохнет прохладой куда-то в шею, то эдак сложит губы, что сомнений в её намерениях не оставалось. Подвал встретил их душной влажной темнотой и запахом застоявшейся воды. Киса и её чувство прекрасного наносили сюда цветов, и они тоже медленно умирали, источая сладкий мертвенный аромат. Зал освещал укреплённый в кованном гнезде факел, и в его свете казалось, что вода в бассейне плещется как густая венозная кровь.

В полутьме обаятельно сверкнула белозубая улыбка Кисэ. Девушка схватила несчастного осоловевшего караванщика за руку и, смеясь, потянула за собой к ступенькам бассейна. Шаг – плитки приятно холодят ноги, ещё шаг – белое нижнее платье с вышивкой липнет к телу, и вот Киса уже в воде и тянет, тянет к себе несчастное меднокожее и медноголовое создание. Ах, да начнётся пир!

+1

3

Нет нужды слишком долго следить за юным вампиром, чтобы понять, что в начале было слово "скука". Кажется порою, что девушка выкрикивает в пространство своё состояние не звуками, но капризным изгибом линий яркого рта, бесцельностью жестов, так похожая в этом на живую, что Таумиэль мог бы и перепутать, если бы встретил её случайно.
Среди вечных, в отличие от смертных, не найти так просто ни одинаковых, ни даже похожих, но едва уловимые черты, позволяющие узнавать друг друга, проходят примерно одни и те же стадии формирования. В частности, за отказом от прижизненных привычек, если таковой имеет место, за  периодом  сходства с ледяным нерукотворным изваянием, рано или поздно последует уже осознанное, дозированное возвращение к ним. В каких пропорциях - это уж дело вкуса. Можно и менять соотношения живого и мёртвого в своих проявлениях, как манеру одеваться или причёсываться, даже поговорка такая есть: раз, мол, в семь лет - или в семьдесят, забылось точное число -  менять что-нибудь необходимо.
В нынешний плавленый вечер Чудотворцу тоже лень слишком углубляться в формальности, и он ограничивается лишь тем, что давно доведено до автоматизма: то моргнуть, то вздох изобразить, а в остальном не особенно отличается от змеи, замирающей неподалёку под чью-то дудочку. Прислонился к стене, скрестив руки на груди, мелкие золотые узоры на длиннополой - до колен - лёгкой курте вполне сойдут за чешую.
Рябь света из-за древесной кроны не хуже любого сумрака делает неприметным его  терракотовый силуэт на фоне более светлой глины, и даже серость лица вряд ли бросится в глаза в оранжевых бликах. Проводив глазами интересную ему особу до края базарной площади, вампир наблюдает за суетой торговцев, прибирающих к ночи прилавки,  и вспоминает, как те, кто не прожил и века, рассуждали в его присутствии о невыносимой тоске бессмертия. Но живые на то и живые, чтоб говорить, не думая. А когда кто-то из вечных принимался жаловаться на всеобъемлющую скуку бытия - Таумиэль, добрейшая душа, таких не раз спешил упокоить на месте, не в силах позволить муке терзать их ещё хотя бы миг.
Но то были другие времена, честные и героические, теперь он менее сострадателен и более прагматичен, и поднимет руку на сородича лишь при наличии очень веской причины. Например, предательства или безвкусной косметики. Да и то ещё трижды подумает.
Птенчик Бернина, его давнего корреспондента и оппонента, покидает рынок уже с компанией. Ныряя следом за ними под землю, Таумиэль узнаёт дорогу: не так уж давно он уже преследовал здесь тиграна полосатого, позарившегося на один из мешочков на его поясе. По большей части из любопытства: что пушистое создание намеревается делать с прахом, если даже не знает, кому он принадлежал и где взят. Курить, что ли?
Тогда подземные пути завели Таумиэля в интересное место, где когда-то явно проводились пышные и красивые ритуалы с массовыми жертвоприношениями, но на тот момент всё, что можно,  уже было растащено. Так и не прихватил ничего на память, не считая энергетического слепка, синестетических ощущений, переданных в тонкое восприятие некроманта из набитых костями колодцев.
Но подступающая ночь не из тех, когда следовало бы настолько углубляться. В согласии и гармонии со своим приподнятым настроением Таумиэль  перемещается туманом прямо под потолком, закручиваясь на поворотах в озорные вихри.
Для созерцания, однако, такая форма не годится. Уже во плоти, лорд расположился было в углу ухоженной в сравнении с прочими подвалами залы, чтобы узнать получше свою потенциальную союзницу, но широченная спина её  смертного гостя перекрыла весь обзор на приметные особенности её манеры общения и на мочёные складки платья. Рискуя быть обнаруженным, но, впрочем, не сильно этого опасаясь, древний вампир проносится молочной дымкой по кромке воды и занимает наблюдательную позицию с противоположного края бассейна, зацепившись в тенистой нише за уступ потолка и свисая вниз головой. Удобнее было бы, наверное, цепляться коленями, а не стопами, но ведь не до условностей, лень ведь.

+1

4

О некоторых вещах ты не можешь знать наверняка. Ты их чувствуешь. Они известны тебе как прописная истина, как непреложный закон самого твоего существования, они бродят где-то под прохладной кожей и выходят на поверхность в один, но самый нужный момент.

Кисэ раньше не доводилось встречаться с Чудотворцем, но, когда она заметила тонкое бледное лицо вампира, наблюдавшего за ней через плечо, осознание того, что в одной душной, затхлой комнате с ней оказалась в некотором роде «живая» легенда… старейший… сильнейший… и прочие «ейшие», осознание этого факта её напугало. Кисани знала, что отец переписывается с ним, но особого значения не придавала – папа был лет на тридцать с небольшим старше её самой, а это в посмертии уже не играет никакой важной роли. Семейству Бернин было нечем заинтересовать Таумиэля. Они не были древними. Не были знатными. Не были богатыми или (кроме Кисы), эпатажными. Они даже, строго говоря, не были вампирским кланом. Мачеху лорд Нотт обращать не пожелал, бессмертие разделил с дочерью, и, возможно, с ещё кем-то, о ком леди Трюк не знала. Они с отцом были вдвоём. Кроме личной харизмы, которой оба обладали, ничем приглянуться не могли. Возможно, Таумиэля именно сегодня и именно в этот подвал какое-то таинственное стечение обстоятельств, но верить в это было как минимум неразумно.

   Могла бы кровь Кисы застыть ещё больше, она определённо застыла в жилах. Но вряд ли там, в чёрной глубине, хоть что-то могло похолодеть или уйти в пятки. Молодая вампирша, сущее дитя против Чудотворца, нажала ладонью на плечо своей глупой большой жертвы, заставив ту бухнуться на колени, и изящно опустилась следом, склоняя голову. Манеры, накрепко вбитые, вколоченные в неё гувернантками, няньками, отцом, годами и тем особым видовым чутьём, которое бывает у несмертных, придавали этому жесту особенный, чуть нервозно-невинный колорит.

   Надо было что-то сказать, но слова отчаянно навязали на длинных белых зубках, клубились и бились о прохладный язык и нёбо. Обычно бойкая девушка, которая руку могла откусить по локоть буквально и фигурально, трепетала как девственница перед брачным ложем, пытаясь выдавить из себя слова приветствия. Когда молчание становилось уже почти непозволительным, Кисани подняла искусно причёсанную головку, улыбнулась немного застенчиво, чего с ней не бывало уже лет примерно двести, и пролепетала:

   – Мой лорд, - слова дались неожиданно тяжело, а потом посыпались, словно влажные камешки речной гальки, погоняемые потоком горной речушки, - безумно рада встрече.

  Трудность состояла в том, что Киса не была представлена вампирскому свету. Отец не любил, не проводил и не посещал светских раутов, всё своё время посвящая чтению, исследованиям, жене и дочери. Родственников-вампиров, которые могли бы представить миловидную юную особу знати, у семейства Бернин не наблюдалось. К тому же, Киса довольно быстро покинула родной замок, чтобы успеть надоесть отцу с просьбами вывести её в люди. Впрочем, природная, оксюморон, живость взяла своё и застенчивая улыбка сменяется на привычную томно-кокетливую.

   – Желаете присоединиться? - тонкие пальчики пробегают по медной шее коленопреклонённого смертного. Тот вздрагивает, но гипнотическое восхищение своей покорительницей его не отпускает, - я ещё не прикасалась к нему. Окажите честь недостойной дочери лорда Нотта Бернина.
   
   Чтобы быть именно недостойной дочерью, Кисани нужно было бы сильно постараться, но церемониал иерархических обращений требовал сообразных оборотов. Ей ещё не приходилось питаться вместе с кем-то, и, если уж начинать столь интимный процесс, нужно начинать его с тем, кто точно знает что и как. С тем, с кем этот опыт стал бы запоминающимся. А кто может быть более запоминающимся, чем старейший вампир?

+1

5

Она считает, что я претендую на её закуску?!
Искреннее недоумение прорывается в мимику прежде, чем  светлые, лихо загнутые носками вверх туфли соприкасаются с плиткой, а чувственные и слегка нервные пальцы приводят в порядок спутавшиеся было волосы одним жестом.
Только потом, следом за недоумением, иные двойственные эмоции впитываются в сознание Таумиэля не скорее, чем удаётся воде пропитать штанину, когда он усаживается на краешек бассейна с той же непосредственностью, с какой покинул тёмный закуток. С одной стороны, при всей его тяге к помпезности и торжеству очень приятно, до мурашек, такое преклонение и узнавание. А с другой - досадно,  поддался любопытству и нарушил этим едва ли не таинство. Вместо жаркой разнузданности - естественная влага приятно холодит после вечернего зноя, а вот та инеистая скованность, которую естественной не назовёшь, уже неприятна.
- Можете подняться, и... Я тоже рад, леди. И сожалею, если помешал вам насладиться охотой. С удовольствием приму предложение. Вы оказываете мне несравненную честь, уступая первый глоток из своей добычи. Я давно не охочусь, по крайней мере, в этом смысле. Но никогда не забуду изначальные законы и не стану ими пренебрегать. Сколько бы поколений и других нюансов ни разделяло нас.
Подобравшись поближе и потянувшись за мановением дамской руки, Таумиэль сперва касается сгиба Кисиных пальцев губами, запечатывая свой намёк на равенство коротким и звучным поцелуем, и лишь затем принимается за угощение. Не спеша, оценив сперва как приправу привкус пота на коже мужчины и ласково поглаживая его виски: последнее - скорее тоже уже привычка на уровне автоматизма, чем необходимость. Когда-то ему даже нравился привкус страха в крови, но потом навяз на зубах и встал комом в горле, поэтому продолжает нежничать даже несмотря на то, что пару раз смертные успевали ему сообщить, что его укусы и сами по себе доставляют удовольствие. 
Даже в процессе питания ум не перестаёт анализировать: отыскала редкую в этих краях гладкую кожу вместо того, чтобы набивать рот тигранской шерстью, точно так же поступил бы и сам Таумиэль, если бы не обыкновение прихватывать пару-другую деликатесов с собой в любую вылазку, чтоб коротали время где-нибудь в лучшем из местных кабаков за лучшими из местных наслаждений.
- Отличный выбор, - продолжает он свою мысль вслух, отстранившись на миг от прокушенного сосуда и сверкая синевой глаз, все ощущения немного ярче и даже увядшие цветы благоухают сильнее свежих. - Я ещё раз обмолвлюсь о благодарности и покажу вам сегодня некоторые маленькие чудеса.

+1

6

Кисани с детства прививали хорошие манеры. Как кланяться, как улыбаться, как целовать ручку престарелой богатой тётушке. Она была идеально вышколена для порядочной терранской девушки. Но, бездна раздери, почему никто, даже папенька, не удосужился ей рассказать как себя вести в обществе высокопоставленных вампиров! Кому нужны устаревающие каждые десять лет реверансы, если ты в своей вечной жизни не знаешь, как правильно предложить разделить ужин самому главному вампиру?!

   Первая волна страха, впрочем, схлынула, и Кисэ даже смогла изящно подать ручку для поцелуя. Вот уж чего, а тонкого, мимолётного кокетства юной вампирше было не занимать. Фривольные человеческие манеры, щедро приправленные мёртвой самоуверенностью, были её своеобразной визитной карточкой на грани декаданса. Однако, сейчас предстояло вспомнить что они вообще существуют и отбросить робость окончательно. Впрочем, это оказалось сделать легче, чем Кисе казалось на первый взгляд.

  – Это Вы, милорд, оказываете мне честь.

   Как только Таумиэль прокусил толстую, медово-медную кожу, как только густой запах крови коснулся ноздрей вампира, та вовсе забыла всякое сословное различие, статусы и регалии. Она вдруг поняла, что была голодна. Действительно голодна. Кисани захотелось ощутить это почти развратное, душащее насыщение, эйфорию, которая накатывает на тебя с каждым глотком. Кисэ выждала ещё пару мгновений, уговаривая себя не бросаться на сосуд с живительной влагой как дикарка, а потом жадно припала к источнику удовольствия.

   Киса точно помнит, что в первый раз кровь показалась ей гадкой. Железистая животная жидкость, оглушающая как удар кувалды по затылку. Жидкость была липкой, вязла на зубах, обволакивала нёбо и неохотной ленивой волной расползалась по её обновлённому телу. Тогда Кисани вывернуло и она долго болела, но уже второй, третий и последующий разы… это нечто незабываемое. Все десерты мира, все лимонные кексы с пьяной вишенкой, все заварные пирожные, все кухаркины пироги с вареньем стали казаться ужасно мерзкими, тяжёлыми и… не нужными? Зачем вообще нужна другая еда, другие удовольствия кроме этого? Ненадолго перед Кисой померкли все остальные краски, звуки, вкусы, удовольствия. Она ела, ела и ела, охотилась, ела снова. Этот период бездумного насыщения продолжался достаточно долго, года, почти десятилетия. Сейчас Кисани стала куда как разборчивее, привередливее. Конечно, она ещё не попробовала всех кровавых диковинок, которые ей может предложить этот мир, но кое-что она всё таки знала. Например, она знала, что надо хотя бы пытаться поддерживать образ великосветской кокетки, который Киса, как узкую перчатку, ежедневно на себя натягивала.

   Девушка чуть сжимала багровым кружком губ место, которого касались губы высшего вампира и, насытив первый порыв жажды, попыталась различить оставленный на коже привкус. Что-то пряное, что-то редкое, что-то сильное. Интересное выходило сочетание с раскалённой кровью рыцаря пустыни. Кисэ улыбнулась и медленно отстранилась от побледневшей шеи.

   - Чудес-с-а, - голос на мгновение взял сладкую удовлетворённую нотку, - звучит интригующе.

вв
платье

http://s8.uploads.ru/03lHR.jpg

Каменный гребень в волосах, сандалии.

+1

7

А если страх всё же просочился - можно его перегнать в благоговение, или дистиллировать до отчаяния, или покормить собак, если не удалось ни одно, ни другое.

Есть что-то притягательное в том, как питается Киса - похоже, что она всё ещё открывает для себя новые грани вкусов, впрочем, их действительно множество, влияет любая перемена в эмоциональном букете, не говоря уж о более постоянных свойствах вроде расы или пола. Даже хочется самому испытать ощущения новизны, о которых не осталось уже никаких воспоминаний. Как рассыпается в пыль прошлое, так и вкусы вина, ягод, хлеба делаются похожи на пыль.

Таумиэль улыбается тепло и заботливо, прежде чем склонить лицо к сгибу локтя смертного и слегка надавить на затылок своей новой знакомой, побуждая её вместе выпить смерть, особый компонент, у которого не бывает количеств или пропорций.

- Могу, например, сделать так, чтоб вы всегда узнавали, когда я думаю о вас. Достаточно чудесно? - интересуется он вкрадчиво, устраиваясь поудобнее на тёплом ещё теле, не желая лежать на полу.

+1

8

Кисэ всегда казалось, что смерть на вкус похожа на густой черничный сироп. Липкое, приторно-сладкое до тошноты и одновременно бодрящее, дающее энергию и дурную, лёгкую эйфорию. Она любила её и нет. Может, за две сотни лет недостаточно сильно привыкла – как не сразу когда-то привыкла к крепкому спиртному. Кисани пила смерть одна, морщась и стараясь проглотить это ощущение поскорее, прокатить его вниз, оставив только удовлетворение и дурман. Делить это ощущение с кем-то… Особенно с кем-то вроде лорда-вампира, казалось несмертной девушке чем-то волнующим.

   Вампирша опустила изящную головку вслед за изящной ладонью Таумиэля, приоткрыла алый ротик и выпила последнюю волю к жизни несчастного меднолицего караванщика. Глаза девушки на мгновение закатились, ресницы затрепетали испуганными бабочками, но секунда, две, и девушка в мокром платье широко, чуть с безуминкой, улыбается. О, его сиятельное высочество изволит шутить! Думать? Он? О ней? Глаза циркачки на мгновение становятся лукавыми щёлочками, ладошка, унизанная перстнями, взлетает к налитой груди.

  - Вы очень жестоки, лорд Таумиэль! - Кисани чуть склоняет голову, кроя вид оскорблённой добродетели, - разве будете вы думать обо мне? Вы знаете, я уверена, знаете, сотни детей ночи вроде меня, так отчего же вам думать о Кисани Бернин?

     Кисэ смеётся глазами, кажется, смеётся всем телом – шутливой позой покорности, опущенными ресницами, приподнятыми уголками губ. Дитя, ещё не наигравшееся в кокетство, дитя, которое, на самом деле взволновало обещанное чудо, казавшееся слишком уж невероятным. Верить мужчинам, особенно тем, чей возраст перевалил за пять тысяч лет – последнее дело. Однако, женщины, как известно, любят ушами, и Киса, не будь столь искушённой длительным общением со скользкими хитрыми созданиями противоположного пола, охотно бы поверила. Ведь своему лорду обязательно нужно верить!

+1

9

- Сотни, а может, и больше. Но не таких, как вы, и каждый не такой, как другие. В их числе - восхитительно жестокие, посвятившие искусству боли всю свою вечность и прекрасные в этой страсти. Я мог бы быть таким же, но не хочу.
Легко, без нужды в дополнительной опоре, поднявшись на ноги, Таумиэль оставляет обувь на полу и опускается в воду по грудь, расположившись в углу купальни и раскинув руки вдоль бортика. Хотелось сперва пригласить даму на прогулку, но он отказался от этой идеи: не исключено, что ей в сырой одежде окажется некомфортно на улицах или в пустыне, да и самому хочется расслабиться. Недавно испитая кровь все ещё расцвечивает ощущения, лишь умножив былую ленцу, а не сдув её со лба прочь.
- Я чаще думаю о других, чем может показаться. Возможно, это предложение было неуместным с моей стороны, а может, просто поспешным. Может быть, я даже вернусь к нему позже, а пока предлагаю узнать друг друга лучше - не исключено, что вопрос, отчего думать мне о вас или вам обо мне, отпадёт сам собой.
Опасения сотрапезницы, шутливые или не очень, ему понятны: помимо того, что он говорил о каком бы то ни было, но всё же вмешательстве в разум, она могла и вправду счесть его слова издёвкой.
-  Расскажите, что привело вас сюда? В этот город, в это место. И задавайте вопросы тоже.

0

10

Перед теми, кто много старше и опытнее тебя, волей-неволей чувствуешь себя неловко. Кисани, это очаровательное средоточие хороших манер, кокетства и коварства, теряется перед вечным лордом. Стоит ей только расслабиться и поймать привычную самоуверенную волну, как очередной вопрос повергает леди Трюк в ступор. Что можно спросить у создания, которое древнее чем сама история? Кисани, вслед за лордом, сошла в бассейн и уселась на прохладную ступеньку, погружая стопы, колени и бёдра в прозрачную, казавшуюся голубоватой, воду. Почему нет? Вода успокаивает, кровь – бодрит. Всё вместе создаёт странную гармонию ощущений, удивительно несогласную с тревогой леди Бернин. Девушка запрокидывает голову, укладывая её на каменный бортик бассейна.
  - В город? Я знаю, вы переписываетесь с моим отцом. Не знаю, что рассказал вам папа, но последние лет двадцать я циркачка. Постоянно на гастролях. Сегодня здесь, завтра там.
  На лоб девушки падает холодная капелька конденсата, и вампир забавно морщин курносый носик, как будто живая. От старых привычек не так-то просто избавиться, уж больно прилипчивые. Некоторые из них словно татуировки – остаются с тобой до самой смерти.
  - Место. Я не уверена, что я сама нашла его. Скорее, оно позвало меня. Мне здесь так спокойно, знаете. А вам? Может, вы знаете, что здесь было раньше?
   Кисани опускает голову, разглядывая складки белого платья, которые в воде напоминают огромную нежную медузу. Ей сложно представить каково это – жить пять столетий. Сколько людей, сколько вампиров, сколько дней, ночей и бесчисленных моментов пережил Таумиэль? Леди Бернин никак не могла уложить это в своей хорошенькой головке.
  - Скажите, мой лорд, что доставляет вам истинную радость? – неожиданно спрашивает девушка, поднимая голову на вампира, - действительную радость, а не удовлетворение или сдержанное удовлетворение. Что вообще может вызывать яркие эмоции и чувства?

+1

11

Не может перестать говорить об отце, ну конечно же. Нет никого ближе для вампира, чем тот, кто его обратил. Между ними образуется мистическая связь, способная перечеркнуть любое родство. Но если родство ею не перечёркивается, а умножается?.. Интересно было бы взглянуть на Кисани в момент выбора между этой двойной связью и чем-то ещё, тоже важным для неё. А чем именно - ещё предстоит узнать.
Где-то наверху последняя хмельная голова забывается сном на  газовом одеянии, прикрывшем женский животик, тень вора шустро скользит по подоконникам. Здесь, чуть ниже, бессмертная женщина расцветает в стоячей воде лотосом, с которым никогда не сравниться живым - с их потом, сколотыми зубами и расширенными порами - и, наверное, поэтому в них боязнь всегда соседствует с притяжением, мало что способно быть столь же манящим, как красота Вечных.
А ещё ниже колонны черепов пронзают толщу земли, и ни один маг не сможет дотянуться своим прозрением до основания этих цилиндров. Таумиэль догадывается, почему: потому что там - бездна.
- О том, что здесь было раньше, могут рассказать даже земля и кости. Насколько раньше, Кисани? В этих стенах так много костей, я чувствую их. Никакая другая почва не сохранит их лучше, чем пески и глина. Тысячу лет назад здесь была поверхность, на которой строили, убивали и рожали. Вы ведь наверняка знаете, что уровень поверхности со временем всегда становится выше. И половина этого слоя - мертвечина. А здесь - даже намного больше. Пятьсот лет назад могильные плиты уже лежали на уровне этого потолка. Наслоения чередуются, - лорд прерывается, чтобы с полуприкрытыми глазами горизонтально повести головой, как будто вынюхивая что-то, а на деле смотря третьим глазом, - где были могилы - там строятся поселения, когда кости и земля становятся уже неразличимы. Потом в этой земле снова хоронят, снова строят. Знаете, почему здесь больше всего костей в земле? Я не об этом подвале говорю сейчас, а об этом крае. Самые тёмные культы, самые жестокие таинства всегда зарождались здесь, в песках. Некоторые из этих культов создавал я, но потом разочаровывался в них - и они, оставленные мной,  так быстро перерождались в нечто другое, нечто синкретическое и невнятное...
Некромант упирается подбородком в грудь, задумавшись, волосы спадают поверх лба, извиваются на воде чёрной змейкой.
Он очень давно не испытывал отрицательных эмоций. Ни гнева, ни печали. На место их пришла пустота, поднялась из той бездны, куда ведут колонны мертвецов. С этой пустотой в зрачках он недавно упокоил своего первого птенца, с которым четыре тысячелетия поддерживал связь, и с нею же - прочитал вслух стихотворение своего смертного поклонника, необычайным талантом затронувшего его душу, и если бы кто-то посмел заглянуть в его глаза в момент присутствия в них бездны - рассудок вряд ли вернулся бы к смельчаку в этой жизни.
Но радость бездна ещё не пожрала, не окончательно, не добралась, и как же не хочется думать о том, что будет, когда доберётся. Почему она столь избирательна? Ответ на всё - воля, среди подвластной магу реальности волей определяется всё, хотя и она, конечно, не безгранична. И всё же он не хотел терять радость - поэтому радость и не ушла.
- Что может радовать, кроме красоты? - отвечая, Таумиэль не поднимает от воды голову целиком, но поднимает глаза, снизу лежачие полумесяцы белков подсвечены синевой. - Прекрасный хор сотни голосов, не помнящих себя, когда я воздеваю руки в кульминации ритуала. В сотни раз тише - прекрасный шёпот девы, так же забывшейся под луной, когда я сжимаю самую нежную её плоть между пальцами. Эльфы всё проще, всё шире лицами со временем, их красота истлевает, уступая место новой: люди уже давно превзошли их, закостенелых, в оригинальности своего творчества. В красоте и есть ответ: меня радует искусство, я не чужд ни одному из его видов. А вы... Я хочу знать больше о вашей душе. О ваших отношениях с богами, культами, собственным духом.

+1

12

И два бесчувственные глаза
Презрели радость и печаль,
Как два холодные алмаза,
Где слиты золото и сталь.

    В его манере говорить было что-то змеиное, что-то гипнотическое, что-то, что напоминало Кисани опиумный дымок. Она пробовала, ей нравилось. В её вечной жизни случалось десятилетие, когда девушка курила тонкую длинную трубку, богемно пуская струйки дыма дурманящими колечками. Они совсем слегка дразнили её, сковывая разум эфемерными цепями расслабления и забытья, а голос и слова Таумиэля, мелодичные, полные мрачной красоты, вцеплялись в её сознание, словно мягкая когтистая лапка. Кисэ не знала, от кровавой ли это трапезы, от атмосферы или самого древнего, но девушке захотелось к нему прикоснуться, как касаются статуи божества или пол одежды первосвященника. С тем отличием, что желание было не такого чистого и благоговейного толка. Она движется вперёд, спускаясь на ступеньку ниже и погружаясь по грудь – вода обнимает Кисани через платье, и прилипшая к телу материя снова становится изящным нарядом из белых кружев. Всё это странно, ужасно странно. Чужая страна, обжигающий песок, старые кости, неожиданные знакомства и давно забытое чувство томления, невысказанного желания, спрятанного за маской приличий.
    Кисани вопросы озадачили. Она была глубоко и целиком естественным созданием – никто всерьёз не занимался её религиозным и тем паче духовным воспитанием. Воззрения юного вампира формировались как будто бы сами по себе, под впечатлением о путешествиях, увиденных событиях, испытанных чувствах, перенесённых проблемах и невзгодах. Кисани были чужды моления идолам или истовое самобичевание, её богом был мир вокруг. Живые и  мёртвые, птицы, цветы и камни, простые и сложные, возвышенные и приземлённые, прекрасные и уродливые – всё и все несли отпечаток мистической тайны сотворения жизни. Мир вокруг и красота – вот что действительно важно. Не боги, не короли – только люди. Но говорить об этом тому, кто отправил в карнавал религиозных заблуждений существ больше, чем может вместить воображение, вампирше не хотелось. Девушка облизнула красные влажные губы и внимательно посмотрела на лорда.
   - Свобода, мессир, вот моё божество. Свобода и удовольствия, - Кисани повела плечами, склоняя к одному голову, - у меня есть всё время мира, чтобы наслаждаться красотой, смертью, любовью, чем угодно – мне нечего вымаливать у высших сил. Какой ещё нужен бог, если в каждом из нас он уже есть?
    Философские разговоры даются ей достаточно тяжело – вампирша от них отвыкла и думает вовсе не о том. Но нужно стараться, и, к удивлению самой Кисы, она продолжает говорить, округло складывая идеальный рот на гласных звуках – застарелый северно-терранский акцент, который уже практически исчез:
   - Удовольствия – то, что наполняет вечную свободу. Без удовольствий вечность была бы пустой и холодной, мессир. Я умею видеть его практически во всём. И я боюсь, что это умение покинет меня через тысячу-другую лет. Но я вижу вас, и теперь понимаю, что мне нечего бояться.
   Это даже не лесть. Констатация факта, который на время успокоит её. Хотя Кисани настолько легка на подъём, что забудет о своём страхе через месяц другой. Сейчас проблема не в этом. Проблема в том, что ей мучительно хочется дотронуться до влажной прохладной кожи, ощутить под своими руками чужие плечи и даже что-то большее. Девушка прикусила нижнюю губу, через мгновение выпустив – нужно пытаться сохранить лицо и говорить ровным, уверенным голосом, которым она так мастерски сводила с ума публику попроще.
   - Вам, должно быть, такой взгляд покажется животным, мессир. Но я его не стыжусь. Несмотря на то, что мы уже не живы, естественные желания, свобода и способность к восприятию простой красоты вокруг должна быть основой существования любого существа.
   Она всё таки это сказала. Дерзкая девчонка, которой кружит голову кровь, ночь и вожделение, не дающее спокойно сидеть на месте – Кисани то поправляла волосы, то перебирала пальцами складки платья, то упиралась голыми стопами в каменные ступеньки. До каменного изваяния леди Бернин было ужасно, ужасно далеко – вампиршу можно было читать как открытую книгу.

+2

13

- Но магия дана нам богами и духами, с этим ведь будет спорить только безумец, - возражает Таумиэль с притворной серьёзностью, излагая прописные истины, будто учитель - подростку, цепко глядя в глаза скользящей к нему девушки.
- А что есть магия, как не свобода, о которой вы говорите? Свобода творить, созидать, разрушать, изменять  собственной волей, словом, взглядом, а не так, как это делает раб - мозолистыми пальцами и грубым инструментом? Нет ли здесь противоречия, не нужно ли сперва возложить на себя оковы почитания богов, чтобы затем вырваться из оков куда более тяжёлых, из ограниченности в собственном же творчестве?
Возложить оковы - и с этими словами он крепко, но не до боли сжимает её запястья, сводит руки вместе, подносит к своему подбородку, обдавая мертвенной имитацией дыхания, прохладной насмешкой над идеалами жизни.
Вырваться: возлагает руки Кисы на своих ключицах по обе стороны от горла и отпускает. Между ними всё ещё тонкая шитая золотом ткань, но отводя кисть в этом своём характерно жадном, властно скрюченном жесте, лорд зацепляет и распускает завязки своего одеяния на груди.
- Вы хотите ко мне прикасаться, и это желание громче любых ваших слов, так разве я могу противиться? Прикасайтесь ко мне так, как желаете, я далеко не такой хрупкий, каким мог бы показаться, - горловой смешок, горделивое и в то же время донельзя доверчивое движение острым подбородком вверх.
- Небольшой, но дерзкий народ снова здесь же - в песках - когда-то назвал меня Чёрным Солнцем. Мне понравилось это прозвище, поэтому оно пережило тот безымянный народ. Я замирал в неподвижности на сутки и на недели... И мне приходили видения, как солнце становится бездонным колодцем. С золотой короной по краю и с порталом в середине, с провалом, ведущим к истинной свободе и   к истинной силе, но смелости всех героев истории не хватит, чтобы шагнуть в него.
Жёсткие, но чуткие кончики пальцев Таумиэля исследуют складки платья на спине собеседницы, словно составляя точнейший слепок её в пространстве, чтобы когда-то к нему вернуться. Вернуться, будто к черновику, наброску, и отточить.
- Мы не совсем живы, верно, и не совсем мертвы, мы вне этих простецких условностей, вроде жизни и смерти... Вроде зла и добра. Вроде тьмы и света. У меня не бьётся сердце, - он снова накрывает дамскую ручку своей, ничуть не менее изящной, только пальцы длиннее и сгибы острее, тесно прижимая, - но я чувствую всё то, что приписывают сердцу поэты, и даже больше. Мы дарим самую сладкую смерть из возможных, и кто назовёт это злом, когда завтра он бы всё равно умер, причём мучительно? Не кроется ли настоящий свет во тьме, и не становится ли тьмой дневной луч после того, как заглянешь в чёрные лучи истинного знания? Но вы не спросили у меня ничего на этот раз. Неинтересно?

+2

14

– Вы говорите так, мой лорд, словно я отрицаю магию, – бессмертная леди улыбается. В глазах занялся азартный огонёк истовой спорщицы. Это, как и многое другое, в ней от отца. Лорд Нотт был куда как более многословен, когда дело касалось важных теологических, гностических или оккультных вопросов, но отстаивал свою позицию с куда как меньшим пылом, которого Кисани было не занимать. Ей хотелось донести до лорда свой взгляд, который она считала верным и, во-вторых, достаточно эксцентричным, чтобы заинтересовать Таумиэля.
   – Магия, без сомнений, дана нам высшими силами. Магия – инструмент и ключ, но почему ради него мы должны кланяться богам и идолам? Разве она не подарок? Вы считаете, что магия – это товар, за который можно расплатиться жертвами и поклонами?
  Молодость – это непокорность, это бунт и протест, порой бездумный и глупый. Кисани достаточно умна, чтобы осмыслить и пропустить через себя то, о чём говорит лорд-вампир, но недостаточно смиренна, чтобы принять эту точку зрения. Она хотела было возразить ещё что-то, сказать что-то умное и правильное, отличное от речей желторотого юнца, считающего свою точку зрения единственно верной, но Таумиэль взял её за руки и на мгновение бастионы юношеского максимализма пали, уступая место лихорадочной пугливой радости. Если в Кисани ещё слишком много живого – округлые покатые плечи, полные бёдра, мягкие ладони, – то лорд вампир словно сделан из перекрученной проволоки и холодного камня. Слова и прикосновения, влага воды и струящаяся ткань – всё гипнотизирует её, и девушка готова поверить всему, что скажет Чёрное солнце. Он говорит, а она видит перед глазами окаймлённый золотом чёрный колодец и глубину непознаваемо-чёрной бездны, ведущей к вечной свободе и секрету познания. Чувствует кожей испепеляющий жар, слышит шёпот миллионов голосов тех, кто был обитателем этого колодца до начала времён, тех, кто сорвался вниз, влекомый счастьем, но погрязший в непрекращающемся ужасе.
   Способность говорить возвращается не сразу – морок в царстве древних костей так просто не сбросить, но Кисани возвращается в здесь-и-сейчас, прижимая ладонь к оголённой груди свидетеля рождения и гибели народов и стран. Он говорит красиво, очень красиво, но какое отношение слова о свете во тьме имеют отношение к реальной жизни тех, кто ещё не стал пророком и тысячелетним мудрецом? Что делать подавляющему большинству вампиров, которые остались один на один со своей жаждой, которым до осознания тонких материй нужно всё больше становиться вековечным мертвецом? Кисэ делает ещё шаг вперёд и проводит пальцами вверх, огибая выступающие ключицы и обводя подушечкой впадинку между ними. Выточенное вечностью совершенство.
- Мессир, всё, что вы говорите, подходит мудрецам, умудрённым годами вечности. А что делать мне? Что делать всем молодым, в которых играет сила и страсть? Принимать аскезу и тратить первый пыл на моленья, учение и философию?
   Она вновь улыбается, перекладывая ладони на плечи вечности с лицом молодого мужчины. Понятно, отчего отец так восхищается Таумиэлем – гипнотические речи, сила, которую не скроет кажущееся хрупким телом, подавляющая других воля. Но молодость так самонадеянна, и Кисэ кажется, что лорд уже забыл, о чём говорит – разве можно пронести подлинную яркость ощущений через столько веков? О каких ярких чувствах может идти речь, если всё, что может предложить этот мир, ты видел бессчётное множество раз?
  - С вами… сложно разговаривать, мой лорд, я, право, теряюсь, - холёные пальчики на короткое мгновение сжимают плечи, а после Кисани вновь усаживается на прохладные ступеньки бассейна, снизу вверх глядя на старейшего из несмертных, - скажите, однако, что привело сюда вас? В этот город, в это место.
Она в точности повторяет вопрос Таумиэля, вольготно укладываясь на холодный мрамор, оставаясь на поверхности по пояс, и думает, что это забавно – играть в эти игры с кем-то, кто может убить её щелчком пальца, если захочет.
  - И, если мне будет позволено узнать ответ, чего желаете вы сами?

+2

15

Каждое прикосновение Кисани встречает ответный трепет, подрагивание бездыханного тела: её собеседник помышляет о высоких материях, не уходя при этом в себя, оставаясь чутким. Он едва заметно покачивает головой согласно то её словам, то своим идеям, то запредельной музыке сфер. 
- Возможно, я говорю сбивчиво, когда мысль сильно опережает речь. Это не плохо, это значит, что вы вдохновляете меня, наводите на что-то новое. Но в этот раз я не договорил намеренно, чтобы услышать ваши собственные выводы. И нет, ни молитвы, ни аскеза, ни даже чувство преклонения не нужны. Не обязательно даже признавать себя в чём-то хуже богов, - асимметричная усмешка перечёркивает белое лицо, словно намекая, что Таумиэль считает себя и богов как минимум равными, - я не договорил того, что магия - и есть то служение, которое им нужно. Если бы боги хотели запретов и поклонов - они и давали бы нам силу в ответ на то, что мы себя ограничиваем, или, например, в ответ на подаяние нищему. Но сколько ни помню себя - результаты даёт лишь обратное, лишь дозволение себе вершить всё, чего хочешь.  Я люблю богов, и моя любовь выражается в ритуалах, да, но не в тех, которыми жрецы собирают себе на обед и на золотой венец. В жертвах, но это не значит, что я жертвую собственными желаниями. Сюда меня привела погоня за тайнами. Мне рассказали о призрачных городах в пустыне, войти в которые может далеко не каждый. А намёки между строк поведали о дочери, чьё существование отец зачем-то попытался скрыть.
Лорд  следует рукой за головой Кисы, пока та садится, но не препятствует, лишь поигрывает кончиками  её волос, щекоча собственную ладонь.
- Чего я хочу? Я хочу, чтобы мы, вечные, правили всеми остальными. Хочу никогда больше не видеть, как смертные преследуют моего сородича, но видеть уважение к его сущности - бесспорно, высшей. Чтоб мы забыли собственные разногласия и руководили смертными так, как они того заслуживают... и так, как того заслуживаем мы.
Скользнув пальцем по линии челюсти женщины, он удерживает её подбородок, будто опасаясь, что отведёт взгляд. В его собственных глазах мигают и гаснут отражения отражений - блики света на воде.
- Разве вы не хотите того же?

+2

16

Саундтрек
Мир снаружи затих, затаился, скрылся в тенях, давая двум ночным хищникам поговорить без свидетелей – вряд ли труп караванщика сможет кому-то рассказать об увиденном и услышанном. Мир вокруг, город песка и шерсти, не знал, что в древних катакомбах, возможно, вершится его судьба. Город-старик даже, может быть, ещё и не знал, что вечный вампир, который видел камни первых его лачуг, посетил его влажное старое сердце. В нём, в этом сердце, открываются тайны и ведутся опасные разговоры.
  Кисани внимательно слушает, как прилежная ученица – отец учил её, что старших нужно уважать, почитать, а заодно думать, что полезного ты можешь от них взять. От Таумиэля, следуя папиной логике, получить можно множество вещей и бесценный опыт бесконечного посмертия, главное быть терпеливой и уметь слушать. И не морщить хорошенький носик, когда твоя точка зрения не совпадает с его. Это, возможно, было самым сложным.
   По всему выходило, что на деле позиция Чудотворца отличалась от воззрений Кисы только формулировками и обязательном признании сосуществования с богами. Молодой вампир и древний небожитель сошлись во мнениях, и это было отрадно – на примере лорда Нотта Кисани знала, что спорить со стариками ужасно долгое и неприятное занятие. Хотя едва ли кого-то из детей ночи можно было бы назвать стариком.
  – Значит, мой лорд, мы говорим об одном и том же разными словами. Божественная природа нашей силы бесспорна, но богам мы ничем не обязаны, и они не ограничивают нас в наших желаниях. Теперь я вижу, почему вы имеете такой успех как месия.
  Улыбка не сходит с губ, только на короткий момент становится чуть более лукавой. Слова о высшей природе детей ночи, о правлении волнуют девушку – и волновали бы каждое ночное дитя, которое хоть раз искало дневное убежище или пряталось от охотника. Они были бы идеальными правителями мира, с такой-то силой и такими добрыми богами. Никаких больше диких селян с вилами, никаких вестей о смерти подруг, не запасшихся амулетами. Никаких казней на залитых солнцем площадях. Какому вампиру не хотелось бы этого? Кисани кивает на каждое слово, с которым согласна – снова качает головой, как загипнотизированная змея. Транс ненадолго прерывает рациональная мысль – отец прятал её от Таумиэля? Почему? Он гордился своей Кисани, и вампирша это знала, отец не постыдился бы познакомить её с высшим лордом, представилась бы возможность. Может быть, лорд Нотт хотел уберечь свою юную дочь от этих змеиных речей? Или чего-то ещё, о чём леди Трюк пока не знает.
  – Каждый вампир должен хотеть этого, мессир. Тех же, кто не желает нашего господства сердцем и разумом, не стоит брать в новый мир.
  Девушка склоняет голову, по-кошачьи ластясь щекой к ладони Таумиэля и не отводя блестящих голубых глаз от глаз воплощённой вечности. Мир, или хотя бы собственное государство для всех, кто оставил жизнь позади, кажется ужасно заманчивой идеей. Кисани оставляет поцелуй на внутренней стороне узкой ладони.
  – Мой лорд, вы собираетесь построить для нас новый мир?

+1

17

Мёртвый не может созидать из ничего, и в этом видели непоправимую трагедию многие бессмертные художники, добровольно рассыпаясь прахом на стенах возведённого смертными склепа. Мёртвый может изменять то, что создано другими - и скульпторы, холодные, как обласканный ими камень, роняли кровянистые слёзы на ноги своих крылатых изваяний, не в силах смириться со своей вторичностью.
Провожая их и глубоко понимая, лорд Таумиэль пробивался настырным сознанием к истине сквозь свет, не истинный свет, болезненно ранящий. И приходил к выводу - или этот вывод приносило ему что-то извне - что акт творения возможен лишь единожды.
Всё, что было создано после единственного демиургического проблеска - суть изменение. А высоко почитаемые мудрецы прошлого, расчертившие грани между живыми, мёртвыми и их творениями - это пыль.
- Нет, Кисани, не новый, - заботливое, успокоительное гудение. - Всего лишь упорядочить тот, который есть. И взять в свой порядок всех, но кого-то придётся брать в качестве рабов и скота.
Ловя ладонью пушинки поцелуев, старший вампир взъерошивает большим пальцем бровь младшей против роста волосков, такие натуральные и непринуждённые жесты, будто их знакомству - столетия, а не часы. Он видит, что Бернин красива - точнее, знает о своей красоте и не стесняется ею пользоваться - и легко складывает слова в гармоничные узоры, а значит, сможет повести за собой менее талантливых. Троих или три сотни - это не так уж важно на данный момент.
- А какое место вы заняли бы при условии неограниченного выбора, если бы весь мир принадлежал нам? Кроме моего, конечно.

+2

18

Идея превосходства вампиров, идея вечно юных правителей звучит так заманчиво, что Кисани, умная девочка лорда Нотта, воспитанная на хороших книжках о добре, гуманности и подвиге, снова заслушалась. Таумиэль говорит так, словно до построения того сияющего упорядоченного мира осталось совсем чуть-чуть, нужно только немного постараться и всё случится в ту же минуту. Как будто от господства их расы над людьми вампиров отделяют не реки крови, умершие, по-настоящему, насовсем умершие собратья и долгая кропотливая работа. Лорд говорит – и ему хочется поверить, больше всего на свете хочется ему поверить. Перед глазами плывут и кружатся яркие картинки – сама Кисани в чёрном как ночь платье воздевает руки, улыбается и говорит что-то равным ей, они почтительно склоняют головы. Она не богиня и не королева – только одна из них.
   – Я хочу быть голосом, мессир, - два голубых глаза с потерявшейся в льдистой глубине кровавой капелькой вновь встречаются с глазами Таумиэля, - я хотела бы быть с нашим народом, мой лорд, хотела бы нести весть о новом мире, о том, как нам его достичь. Толкователем, если позволите.
   Кисани знает, к чем всё идёт. Такие разговоры не ведутся ради разговоров, это не кухонные фантазии, это отголоски грядущих перемен. Однако задавать прямые вопросы – это ужасно скучно и, что важно, не благоразумно. Прямой вопрос показывает заинтересованность. Прямой вопрос – уже почти предложение. Интересно, что же, всё-таки, скажет лорд Нотт, если узнает об этом знакомстве? Кисани оставляет ещё один след губ на сгибе запястья Таумиэля. Может, отец опасался этого? Что его хрупкий фарфоровый бессмертный ребёнок примкнёт к параду Чёрного Солнца и останется в песках вдали от родных холодных гор? Сейчас Кисе всё равно – папа остался далеко-далеко, сейчас есть только вода, ласковые ладони и серьёзные решения.
  – Скажите, лорд, а какое место для меня считаете подходящим вы? - о, знаете, в эту игру можно играть и вдвоём.

+2

19

"Моим голосом? "- негодует капризный нарцисс в чертогах разума Таумиэля, тот забавный цветочек, который он вырастил на почве собственных мыслей, поливал ядом, стекающим с клыков костяных химер, удобрял сгущённой кровью. Это буйное растение не раз уже пыталось заслонить собой свет здравомыслия, но сейчас лорд так же легко, как прежде, зажимает его в ментальный кулак, пока оно пытается вопить что-то вроде "никто не выскажется за меня лучше, чем я сам".
- Примерно то же самое. Я представлял вас послом, или даже шпионом - в подражании живым вы безупречны, я сам чуть было не усомнился. И чтобы не было недомолвок - я не хочу войны. Я мечтаю о мирном взаимопонимании, о том, чтобы каждый признавал отведённое ему место и соглашался.
Из стен бесстыже скалятся черепа, не способные укрыться от взгляда некроманта за слоем земли, даже когда ему не очень-то хочется их видеть.

Плавно и без лишних движений сместившись так, чтобы встать напротив Кисы, а не сбоку, он обжигает крепкими поцелуями сперва белизну над её ключицей, затем нежную кожу прямо под мочкой уха, а после снова смотрит в глаза:
- Сорвите этот цветок, если хотите узнать сразу, когда мне захочется сладости вашего голоса. Никакого вмешательства в ваш разум, обещаю: это было бы уже грубостью, а не чудом.
Спирали причудливого кулона раскручиваются под одеждой на груди, этот гипнотический маятник каждый раз показывает различные образы, но всегда один и тот же и владельцу, и тому, кому он предлагает свой телепатический канал; теперь вот радужный лотос сияет между его бровей и чтобы принять приглашение, достаточно затронуть лепесток.
- Отказ ничем вам не грозит и я больше не заведу первым подобный разговор.

+2

20

Мир Кисани в последнюю сотню лет был простым и понятным. Сущий ребёнок, далёкий от большой игры, она путешествовала, наслаждалась своей вечностью, открывала, пробовала, наслаждалась. Писала отцу пространные письма из мест, в которых он ещё не бывал, знакомилась, находила, теряла, училась новому и забывала старое. Она думать не думала, что где-то в песках, среди истлевших на солнце костей, может произойти что-то, что изменит её, с позволения сказать, жизнь. Она вообще-то и не планировала менять её. Кошачье существование перекати-поля устраивало Кису донельзя – новые города, новые знакомства, эй, что там за следующим поворотом? Ей не была нужна власть или сила. Девушка радовала себя, радовала папу, и всё было хорошо. Но нет, что-то обязательно должно было пойти не так. Роковое совпадение или точный расчёт мироздания, может, хорошо продуманный план, но вот, пожалуйста, в катакомбах Маршары Кисани посещают мысли о грядущем возвышении, о дружбе с теми, кто никогда бы и не узнал о её существовании, о новом, чудесном мире без страха быть обнаруженной, без гнёта стереотипов. А всё почему? Потому что лорд Таумиэль так хорошо говорит, так ловко касается длинными пальцами струн её души, что увлекающийся нрав артистки весь потянулся к нему, радостно впитывая новые идеи и опасные желания. Кажется, простой жизни светской кокетки приходит конец.
   – Мессир, я умею убеждать, - она улыбается и вздрагивает, совсем как живая, когда прохладные губы оставляют следы на белоснежной коже. Чем больше вампирша смотрит на древнего, тем сильнее ей кажется, что в нём слишком много гипнотического, дурманящего и завораживающего. Магия ли это, почтение и обожание или ещё что-то? Сейчас леди Бернин было недосуг об этом думать – были проблемы поважнее.
   – Будьте уверены, мой лорд, что вы уже совершили вторжение в моё сердце и вряд ли покинете его, - две тонкие руки обвивают шею вечного лорда, утягивая его вниз, к воде и прохладным ступеням. Женщины – они всегда так. Утянут на самое дно с самой добродетельной и обольстительной улыбкой. Лотос сияет так ярко, что почти слепит, и Кисани закрывает глаза, мягко, но крепко целуя вампира напротив. Мысленно она касается лепестка, он трепещет и рассыпается ослепительными искрами, которые мостят между ними эфемерную дорогу мыслей. Снится ли связь с кем-то? Связь. Видится ли дорога, объединяющая мысли? Связаны. Связаны. Могут ли вампиры быть связаны?  Связаны.
  – Мессир, не пишите об этом отцу.
   Связаны.

0


Вы здесь » Сайрон: Осколки всевластия » Незавершенные эпизоды » Только полночь чёрной кошкой притаилась за спиной


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно